Говорят, что по любому поводу мнений столько же, сколько людей на свете. Еще говорят, что у каждого своя вера - страница 4

"Голубые"

Существуют "запретные" темы, обсуждение которых страдает нарочитой, болезненной односторонностью. Например, сказать что-нибудь плохое о евреях как о нации - верх непристойности, в то время, как русских ругать считается хорошим тоном, особенно, когда они "сами себя и друг друга ..." предают. Или, вообще, национальные вопросы - того и гляди, как бы не поскользнуться не задеть бы кого - мигом запишут в "экстремисты-террористы", а не то и фашистом обзовут. И все это, заметьте, без всякой боязни обиды с твоей стороны, или за тебя - со стороны общества, которое сразу поспешает от тебя откреститься и принести тысячу извинений мировой демократии.

Гомосексуализм вообще тема малоприятная, обсуждать ее открыто, равно как, например, проституцию, или, скажем, преступления на сексуальной почве, прежде считалось неприличным. Однако с некоторых пор появилась куда более веская причина числить г. одной из "запретных" тем. С тех ровно пор, как гомосексуалисты весьма преуспели в отстаивании своих "прав" и протаскивании поощряющих их законов, так что любое неблагожелательное обсуждение "их" темы стало юридически небезопасным.

Тем не менее. Относится ли проблема "признания" г. обществом к области "прав человека"? В последнее время через прессу развиваются два отдельных, казалось бы, скандала, идущих, однако, как говорят моряки, "встречным курсом". Оба они - на интересующую тему.

"Прогрессивная общественность" во главе с правозащитниками всех мастей кинулась вопить о дискриминации в нашей стране "сексуальных меньшинств". И весьма слаженно шельмовать ("либеральная" пресса поспешила не отстать) тех, в частности, депутатов, кто осмелился, наконец, предложить поставить проблему гомосексуализма в нашей стране на всегдашнее ее законное место: в пределы ряда уголовно наказуемых деяний. Ибо, по мнению многих, сутью гомосексуализма является грех, разврат, позор и преступление. Вообще, определить гомосексуализм как общественно значимое явление с точки зрения обыкновенного здравомыслия возможно только в пределах между преступлением и болезнью. Т.е. альтернатива между "сажать" или "лечить". Но, во всяком случае, как опасную заразу, немедленно искоренить и изолировать от здоровой части общества.

Был в свое время такой анекдот: коммунизм кто выдумал - политики или ученые? - конечно, политики, так как ученые сперва попробовали бы на собаках... А вот "права" педерастов "придумали", к сожалению, ученые, от большого, видать, того ума, от которого всем - одно горе. И первым из этих горе-умников оказался небезызвестный Зигмунд Фрейд. Именно ему мы обязаны утверждением "нетрадиционной сексуальной ориентации" как психической "нормы". Ну что ж, бывает, что и великие ученые ошибаются. Как сказал известный персонаж, "все теории стоят одна другой". Вон в школах до сих пор детям голову морочат, что Дарвин произошел от обезьяны, хотя сам он, может, так и не думал. Однако психиатрическая норма еще не оправдание преступлению, но даже как раз наоборот. Экспертизу для того и проводят, чтобы решить: лечить или сажать? И если преступник "нормален", значит, знал, что делает, и должен держать ответ.

Чем же преступен или болезнен г.? Прежде всего, своей агрессивностью. Казалось бы, живите, как вам хочется. Так нет, сперва "дайте нам права быть признанными как общественная норма", а затем, уже с правами, обращение всех вокруг "в свою веру", в том числе обманом и насилием. И жертвами, в первую очередь, становятся - дети. Преступность г. в том, что он ПЕДОФИЛИЧЕН по самой своей природе, что ни для кого, кроме Фрейда никогда не составляло ни тайны, ни загадки. Человек - существо общественное и общественно обучаемое, в том числе и в области подсознательного. Та самая "ориентированность", в том числе и сексуальная, у ребенка вырабатывается под влиянием и примером окружающих. Иначе говоря, гомосеками не рождаются, как утверждал дедушка Фрейд, а всегда становятся, и к сожалению, почти всегда недобровольно. Для того, чтобы стать педерастом, человек должен быть развращен другим, взрослым педерастом именно в детстве, когда личность податлива к изменениям - и таким образом меняется, или вернее, искажается "ориентация". И пусть-ка теперь педерасты, вместо того, чтобы поднимать ритуальный вой, заглянут к себе в души и вспомнят, как когда-то в их детстве и их развратил взрослый дядя и какой трагедией это было тогда для них и их семей. Прочих же отсылаю к исповеди педераста в американском рассказе "Мамин дом с лепным фасадом". Там он рассказывает, как его, девятилетнего, похитил из дома и изнасиловал мерзкий бродяга-педераст, как целые годы таскал его с собой, теша свою гнусную похоть, и наконец был убит повзрослевшим "питомцем", подгадавшим толкнуть его под поезд - так он его ненавидел и боялся. При этом, вернувшись к матери в "дом с лепным фасадом", сам он так и остался педерастом, так как его "ориентация" была сломлена в детстве - но положение свое воспринимал трагично, так как явно был жертвой, и совесть в нем осталась.

Поэтому другой, встречный скандал, сотрясающий Запад массовыми разоблачениями педерастии и педофилии в среде священников католических и протестантских церквей, является "зеркалом" нравственного состояния общества в целом, которого "молчанием Бог предается", и "все убийства и злодеяния на Земле совершаются при молчаливом попустительстве того большинства", которое само считает себя к греху непричастным. К "отражению от стенки" привело братание с педерастами, лесбиянками и прочими на почве защиты их "законного права" "жить, как они хотят". Т.е. развратничать не таясь, похваляться собственным бесстыдством перед всеми и развращать наших детей, одергивая нас и приводя в молчание козырянием своими "правами человека". Не свиньи, и не обезьяны из зоопарка, естественное бесстыдство которой вызывает у нас некоторое чувство неудобства за "предка по разуму", смешанное с жалостью, - нет, Человека, который "звучит гордо" (тоже мне, нашли, чем гордиться). Откровенное потакание развратникам до того "окрылило" их, что они перестали стыдиться и таиться, и вдруг открыто объявились их сторонники и последователи во всех областях общественной жизни. В т.ч. и в Церкви, среди священства (что курьезно), куда они, возможно, попали именно в результате "защиты" ихних "прав", и беспрецедентного, невиданного многолетнего давления общества на Церковь с целью заставить Ее эти права признать. Ну что ж, вот и получайте по праву священников-педерастов, вы же этого хотели? К ним будут теперь ходить на исповедь ваши детки, и станут у них поучаться нравственности и целомудрию - с "нетрадиционной ориентацией". Тут уж и поборники прав, когда их собственных деток коснулось, завопили "караул" и накинулись, как водится, со своей больной головы валить на Церковь. Вот уж правда, "битый небитого везет", и "виноват ты тем, что хочется ...".

Боже, какой визг поднялся, аж уши заложило: "Они в своей церкви развращают наших детей". А не в церкви - не развращают? А в церкви-то люди откуда взялись - с Неба, что-ли? Каково общество - такова и церковь, так как церковь - это мы. Уленшпигель, "я твое зеркало" - помните?

Думаю, что признание законности "однополых браков" изначально задумывалось развратниками всех мастей как изощренное издевательство над святостью семьи, этой "колыбели человечества". А обманом и насилием над Церковью добытое "право" на кощунственное "венчание" таких "браков" стало для них подлинным триумфом. Но совсем уже диким безумием видится согласие закона на воспитание в таких "семьях" приемных детей. Те, кто такое делает, должны понимать, что отдавая детей на съедение - буквально - они, уподобляясь древним варварам, приносят человеческие жертвы на алтарь молоха, идола разврата. И, как в страшных сказках, подсаживают ребенка на лопате прямо в пасть к людоеду. Неужели эти труположники не догадываются, что сделают два педераста с ребенком, отданным в их полную бесконтрольную "родительскую" власть. Надо же, какая наивность, прямо "святая простота". Как говорят: с таким счастьем, и на свободе? По сравнению с подобным "гуманизмом", "Лолита" - просто рождественский утренник, а Гумбольт - почти что пионер. В общем, Набоков - отдыхает.

Вот оно, "горе от ума" - куда может завести ум без разума и совести. "Будем последовательны: всем - равные права!". Ну, так будьте последовательны, выпустите из лепрозориев прокаженных, пусть живут среди нас, как равные, они же люди, имеют право иметь равные со всеми права. Или - уголовников из тюрем. "Свободу Юрию Деточкину!". Все это уже было не раз - слыхали-видали. В революцию нашу в трамваях ездили голые с плакатами "долой стыд". Но хоть "стыд - не дым", а "глаза - ест"! Это без всяких занудных доказательств ясно тому большинству, которое представляет человеческую норму и из которого и сложилось именно человеческое - а не обезьянье и не скотское -общество. Сообщество человеков, поставивших себе задачей перед звериным оскалом дикости, объединившись, отстоять свое право быть и оставаться людьми. Что поодиночке, конечно, невозможно. И норма эта имеется внутри каждого человека, которого можно с детства развратить, "переориентировать", но окончательно превратить в обезьяну можно только с помощью лоботомии. Любой педераст, педофил, извращенец в глубине души знает, что грешит и творит мерзость - и потому, будучи зол на весь мир, сам так агрессивен, и всегда желает при малейшем попустительстве со стороны общества втянуть весь мир в свою гнусность. Чтобы, давая отчет Богу, - как злые дети родителям - мочь сказать: "Это не я, я не один, мы все здесь такие, такими Ты сотворил нас, Ты один и виноват". Это тоже было. Первые люди в Раю уже сказали это Богу. "Жена, которую Ты мне дал, дала мне (плод), и я ел", - сказал Адам, а Ева сказала: "Твой Змей искусил меня".

Что касается педерастов и лесбиянок, то нужно думать и решать, преступники они или больные, и что с ними такими делать. Но только предварительно изолировав их от общества. Иначе они потом нас изолируют. Уже через свое "педерастическое лобби" они добились законов, по которым даже свободно высказать негативное отношение к этой мерзости как к явлению - и то нельзя - вроде как это оскорбляет ихние чуть ли не "святые" чувства. За это уже теперь кое-где можно и в тюрьму угодить. А скоро "нормальных" станут отлавливать. И повторится история Содома и Гоморры, о которых Господь, решив истребить эту нечисть, сказал Аврааму: "Если найду трех праведных -пощажу". То есть все оказались поражены этой порчей, кроме одного Лота, приютившего посланных от Бога Ангелов, увидев которых, толпа требовала выдать их на поругание, и не хотела отступиться даже честью дочерей, которую Лот готов был пожертвовать, чтобы защитить своих Небесных Гостей. Так же, как и всегда, Тараканище, глумясь, говорит нам: "Принесите-ка мне, люди, ваших детушек, я сегодня их за ужином скушаю". Или сами с этим справимся все мы, всем миром, несмотря на визг интеллигентов и ритуальные заклинания "правоборов", или как бы не пришлось потом, подобно Лоту, поодиночке удирать в горы и скрываться, скитаясь с детьми по пустыням.

В брежневские времена, помню, развернулась на весь мир громогласная компания "за права человека в Советском Союзе". Лучшие наши люди шли в тюрьмы, гнили на каторге, пропадали в сумасшедших домах. На западе - вопили, качали истерическую помпу... За что боролись? Как выяснилось позже, за право евреев выехать из страны. А сегодня ни мы со своими правами, ни наши евреи никому и нигде не нужны. И, несмотря на наши права, на Запад нас никто не пускает даже в отпуск, и не ждет там, и объятий не распахивает. Теперь они там делают все возможное, и даже невозможное с точки зрения их собственных законов, чтоб всячески воспрепятствовать исполнению наших законных прав на свободу перемещения и проживания, за которые они с такой пеной боролись еще так недавно.

Подводя итог сказанному, нужно иметь волю признать, что те, кто желает преступать пределы естественной человеческой природы, вытекающие из велений души и совести, запечатленные в историческом опыте человечества, обрекают нас на выбор: или придется потеснить и ограничить их "права", или, скорее рано, чем поздно, нам придется столкнуться с собственным бесправием и бессилием перед лицом торжества гнусности и похабства. Пока мы еще в силах защитить себя и своих детей – была бы только воля и разум. Господи, ничего нам не нужно, дай только премудрость, чтобы в один ужасный день всем нам не сгинуть вслед за Содомом без следа и памяти в огненной пучине гнева Божия. Если Бог захочет наказать, то прежде всего отнимает разум. Будем же разумны, пока не поздно, а зараженных похотливым безумием, как и прокаженных, – за стенку. Пусть они там осуществляют свои права и проводят социальные эксперименты друг на друге.

В советские времена "статья" УК о гомосексуализме принадлежала к числу "неработающих" - по ней практически не "сажали". Но наличие ее в УК определяло правильное положение г. как социального недуга, поставленного обществом "вне закона". Там ему и теперь место. И педераст знал: попробуй открыто проявить свои пристрастия или совращать подростков – мигом окажешься в тюрьме, где уголовники, по "понятиям" которых педерастия – тоже гадость, тут же "опустят" в "петухи", а жить заставят – "у параши", чтоб знал свое позорное место. Так что лучше сидеть тихо и не высовываться. Вот это и есть данное им право жить так, как они хотят: прячась и не смея похваляться своим бесстыдством. "…Юноша, … помни – Бог приведет тебя на Суд!".

"Церковь" "голубых"

Доверяли. Доверяли слепо, и слепо доверились. Кто обрел веру в сознательном возрасте, знают, как им эту веру даровал Господь, когда Сам избрал их. "Не вы Меня избрали, но Я вас избрал". Однажды, проходя мимо моей беспутной жизни, Он сказал мне: "Следуй за мною". И когда я побрел за Ним, "ужасаясь", Он Сам привел меня в Свою Церковь. Поэтому, придя в Нее вослед Христу, я безоговорочно принял все, что там было, как Его Волю, как Им Самим устроенное Царство Божие на земле. Как же я был наивен, и как глубоко заблуждался насчет божественного происхождения и "святости" церковных порядков и отношений, ничего не зная из того, что знаю теперь, – и как же я был счастлив тогда! Как сказано у Екклезиаста: "Во многом знании много печали, и познание умножает скорбь". Это про меня, как, впрочем, и про всех живущих.

Как-то глубокой осенью некий "странник", богомольный гражданин приличного вида, приставший ко мне в храме и попросившийся переночевать, наутро предложил мне съездить "к Сергию", в Загорск – было это как раз накануне дня памяти преподобного. С нами был его маленький сынок, и мы отправились. Дорогой он мне расписывал свои знакомства с монахами, священниками и семинаристами, и объяснял план устроиться на ночь в семинарской гостинице. Я ничего не понимал из того, о чем он толкует, но доверился ему, как человеку, имеющему незнакомый мне опыт общения в церковных кругах.

Вечер, почти до ночи, мы провели в Лавре на службе, и когда вышли из церкви, на дворе стояла темень. По окончании богослужения многие остались в храме, стали устраиваться на ночь кто как мог, сноровисто и привычно занимая более удобные места у стен, поближе к теплу, в укромных углах, тупичках, где не дует. Кучками собравшись там и сям у икон, вслух читали молитвы при колеблющемся красноватом свете догоравших немногих свечей, или тихонько растяжно пели невпопад, кланяясь вразнобоицу или стоя на коленях, кто как. Все было мне в диковину, казалось чудным, непонятным, – я впервые оказался на "вселенском" празднике, куда отовсюду стекаются простые верующие люди, паломники, привычные к житейской неустроенности, к тому, что в церкви кроме них самих никто о них заботиться не станет.

Но сам я был не в таком положении: обо мне обещали позаботиться. Мой проводник привел меня на лавку в аллее, напротив входа на семинарскую территорию, и велев обождать, пока он договорится и придет за мной, оставил меня одного. Как сейчас, вижу его неторопливо удаляющуюся спину, слегка вихляющую походку хромоножки, мерно переставляемую палочку в одной руке, а в другой – руку мальчика, и как они исчезают за створкою решетчатых ворот. А я остаюсь: на пропитанной дождевой влагой, кем-то забытой, неубранной на зиму одинокой садовой скамейке, в забросанной мокрой опалой листвой аллее, под бесприютным чернильным осенним небом – ждать.

Каждые четверть часа мерно били часы на лаврской колокольне, вызванивая медлительное течение времени. Когда колокола ударили в восьмой раз, я стал понимать, что меня попросту бросили на произвол судьбы. Тут-то и подсел ко мне на лавку – он, тот самый. Что-то мне сразу не понравилось: какая-то неприятная навязчивость, и в то же время – елейность, приторность – но не имев опыта общения в среде привычно верующих, я решил, что, должно быть, так принято знакомиться в церковных кругах. Однако из дальнейшего развития событий все оказалось куда проще: он был обычным педерастом, только с "церковным" уклоном, и имел банальное намерение "закадрить" меня. Он что-то ворковал "про владык" - это запомнилось – и под неумолчное журчание сладких речей во мне росла тоскливая уверенность, что меня обманули и покинули. Благополучно устроившись по своему усмотрению и тихонько похрапывая в безмятежном сне на казенной койке, мой "старший брат" во Христе давно забыл про меня, мерзнущего на сиротской лавке под промозглым небом в обществе отвратительного типа, и даже не удосужился известить, что другого места для меня в церковном мире пока нет и не предвидится.

Вообще, с педерастами доводилось мне встречаться и раньше, в своей обычной мирской, "доцерковной" жизни. Это теперь они голову подняли, а в советские времена их за людей не считали, и вынуждены они были таиться и прятаться, как правило, не смея публично проявить свои пристрастья. Однако, иногда все же бывало. Как-то раз ко мне пытался пристать один, в автобусе. Пользуясь толкучкой, он, пробираясь вперед, слишком уж надолго притиснулся ко мне, и поняв, в чем дело, я точно знал, что делать. Ни секунды не колеблясь, я, развернувшись, левой рукой отстранил его от себя, сколько мог, а правой со всей силы ударил его в нос кулаком. Опрокинув залитого хлещущей кровью неудачливого "ухажера" на загаженный рубчатый пол и вытерев платком кровь с разбитых пальцев, я бросил испоганенный полотняный лоскут прямо в растерзанное лицо. Затем, перешагнув брыкающееся тело, я растолкал опешивших зевак и вышел вон из с треском распахнувшихся дверей наружу, чтобы пройтись и отдышаться от омерзительной "вони", почти физически накатившей на меня от этого негодяя.

Пробило одинадцать (все "владыки" давно спать полегли), и я решился, наконец, покинуть безнадежный пост, чтобы поискать возможного ночлега, а заодно отделаться от неприятного "собрата" – и направился обратно в храм. В храм за мной он заходить не стал, и, как я обнаружил с облегчением, куда-то исчез. Но и в храме мне места не было: везде вповалкуспали люди, устроившись прямо на полу, на пальто и припасенных одеялах. У стен, у колонн, в проходах – повсюду притулились мужчины, старухи, женщины с детьми, кто лежа в самых невообразимых положениях, кто сидя на полу или редко на складных матерчатых стульчиках, привалясь к чему пришлось, а то и просто спина к спине – все устроились, как могли, с возможным удобством, на всю ночь, и уходить никто не собирался. Все было занято, можно было только стоять с теми, кто у икон продолжал читать, петь и молиться. Но выстоять всю ночь посреди храма на ногах я не мог, я это понимал. И я вновь вышел наружу, совершенно не представляя, что же мне делать, куда податься? Тут же, будто из земли, около меня возник и завертелся мелким бесом мой давешний супостат. Как он был рад, он знал, что мне деваться некуда, и сразу предложил ночевать с ним "у знакомых". Вот тут я запаниковал. "Бежать" - была единственная мысль, и я понесся на станцию, опасаясь опоздать к последней электричке. Бес не отставая, гнал меня без разбору дороги, и в укромном месте, на подъеме по тропе, он, догнав, слегка погладил и ущипнул меня за зад.

Всю жизнь, вспоминая этот позор, я жалею, что не врезал ему прямо там, лягнув ногой, – позиция была удобная, и он, слетев вниз, возможно, свернул бы себе шею в овраге. Но тогда я смалодушничал и сделал вид, будто ничего не заметил: я не верил себе, не мог поверить, что верующий в Бога церковный человек может оказаться на такое способен – у меня это буквально не укладывалось в голове. "А вдруг мне показалось?", - уговаривал я себя, сидя в безжизненном вагоне еще не скорой электрички, за окном которой продолжал кривляться и паясничать, отвешивая мне прощальные пассы, отвергнутый мной воздыхатель, - "Вдруг я не так его понял? Может, у церковных людей это что-нибудь другое означает?" Долго протоптавшись на сыром ветру, гулявшем вдоль плохо освещенной безлюдной платформы, он-таки дождался отправления и не ушел, пока не выпроводил меня в Москву, будто долг выполнил.

Года два назад на всю Церковь – да что на церковь – на всю страну, на мир скандал был. Не просто уличили, а уже буквально дело дошло до того, что дубьем стали гнать из епархии "преосвященного Никона" - епископа из молодых, "перестроечного" разлива, педераста, отнюдь не скрывавшего своей "ориентации", как теперь принято стыдливо выражаться у интеллигентов, ратующих за всехнюю "свободу". Наглую жирную свинью, обожравшуюся церковными деньгами, полученными от грабительских поборов со священников и приходов огромной уральской епархии.

Десятки статей – буквально – были опубликованы в том числе и в центральной прессе, с фактами, доказательствами, показаниями очевидцев, документальными свидетельствами – готовое уголовное дело, по сути. И что же? Патриархия даже расследования проводить не стала. А как пришлось невмочь: народ поднялся, этого гада люди в церковь не пускали к себе на службу, и от расправы его только наемная охрана спасала (буквально – могли побить) – его потихоньку, тайком, перевели в другую епархию опять архиереем. Зато священству, которое заодно с народом против епископа пошло, урок дали хороший: нескольких "зачинщиков" повыгнали, кого понизили, кого перевели бедовать на заштатные приходы – чтоб неповадно было "сор из избы мести" и чтобы все знали, "кто в доме хозяин". И на народ из Патриархии цыкнули, а на прессу злобно ворчали: дескать, это все жидо-масонские происки, которые раздувают газетчики, всегда радые возвести напраслину на "страдалицу-Церковь". Почитание епископа, какой ни есть, должно быть по должности. Потому что, "где епископ, там Церковь". А мы-то думали, что Церковь там, где Христос.

А педераст этот в открытую себе в мальчики поповских детей требовал, пользуясь начальственным положением, и ставил пострадавших священников в безвыходное положение: или пойти против начальства, и как следствие, лишиться места и куска хлеба для семьи (что и случилось), или отдать родных детушек на "съедение" мерзкому Тараканищу. Вот и думай теперь, чего это патриархия за "голубых" всякий раз так рьяно заступается? Что, например, мешало устроить публичный, принародный церковный суд над негодяем, какие такие "высшие" церковные интересы? Христос нам объяснил, что света боится и избегает тот, кто сам причастен "к бесплодным делам тьмы". И еще сказал: "По делам их узнаете их". Узнали. Всем миром, всем народом. И сегодня, по-моему, ни у кого уже не осталось никаких иллюзий в отношении церковного начальства: обыкновенные, банальные пройдохи.

А вот еще "любопытное", так сказать, свидетельство, за которое отвечаю как за типичное из многих тех, которые, что называется, "неводом не перечерпать". Ко мне обратился священник со своей кручиной: ребенка его знакомых, прислуживавшего в храме, "отпидорасил" поп. И теперь они не знают, что им делать. Дело-то, и вправду, не простое. Поп этот, уже пожилой священник, с матушкой и детьми, а то и внуками, служил в сельской церкви поблизости богатого "новорусского" поселка, где у этих "знакомых" дом. Брат попа, монах, стал в свое время епископом, и получил хорошее место рядом с Патриархом в Москве. Вот мать-то их счастливая, вывела деток "в люди"!

Как нынче иной разводится, богатые, кое-как уверовав вместе с семьями, стали церкви помогать, на службах по праздникам бывали, давали попу денег на то, на се... Мальчику в церкви понравилось, стал он "к батюшке" сперва на исповедь ходить, потом его в алтарь взяли, прислуживать, стихарь нарядный, специально на него пошитый, на службе стали на ребенка надевать и со свечой по церкви пускать перед священником с кадилом. Родители, как в церкву придут, на сыночка умиляются. А батюшка-то, оказывается, даром времени не терял: присмотрел удобный случай и улучил момент совратить малолетку, подпоив его кагорчиком. Малый пришел домой "из церкви" поздно ночью пьяный да растерзанный – так родители и ахнули. Думали сперва, может, кто со стороны, пока дознались – и теперь вот "не знают, что и делать", советуются. О чем тут советоваться, с кем? А если и советчик из тех же окажется, что он присоветует? Ну, вроде бы, какие тут нужны советы – ведь взрослые же люди. И вспомянулся мне собственный мой первый "церковный" опыт: все, что ли, с этим "гадом" на церковном пороге встречаются?

В общем, я им сказал, мол, нечего оглядываться на то, что поп. Мало ли, бандит на себя милицейский мундир напялил, он от этого, что, блюстителем закона, или защитником общества стал? Бандит и есть, и пуля его сыщет, пусть даже и в мундире. Так и поп этот, он что, христианин? Педераст он, и есть мерзость пред Богом и позорище перед людьми.

А пока они думали да советовались, незадачливого совратителя братец исхитрился в Москву перетащить, под крылышко известного в церковных кругах высокопоставленного архиерея, тоже из педерастов. Даю подсказку – он от патриархии поставлен был за "связи с армией" отвечать. И так они на пару усердно потрудились эти "связи" налаживать, что вот совсем недавно (видать, опять приперло дальше некуда) епископа того, наконец, сняли, а вместе с ним слетел и помощник. Тут уж и братец не помог, а пожалуй, пришел его черед теперь уже о самом себе позаботиться. "Скажи мне, кто твой брат...".

А вообще, насколько монашество увязло в содомии? Не знаю. Но по тому немалому, что знаю, думаю – минимум наполовину. Такая вот страшноватая картинка получается: погрязшее в гнусном разврате монашеское архиерейство, ранее узурпировав высшую церковную власть, единолично распоряжается, в частности, церковными назначениями. Епископ сам решает, кому быть священником, а кому не бывать: тем самым приходским "батюшкой", которому вы доверяете интимные стороны своей жизни, и своих дочерей, сыновей, внуков и внучек. Пустили козла в огород, а он оказался крокодилом.

Великая беда, как разлив реки, незаметно влилась в церковно-приходскую жизнь, а впустили ее сами те, что все приговаривали: "Нам все едино, что ни поп, то батька. До Бога высоко, до начальства далеко, мы не станем судить да осуждать, нас это не касается, что у них там наверху творится". Коснулось, нас и наших детей, дома и на приходах. И разбираться придется нам – с тем, что творится в нашей церкви, потому что больше некому, как всегда. Это наше дело, и это наша жизнь. Вот и примемся разбираться теперь с тем, что такое монашество, священство и епископство: откуда на нашу голову взялось, как принялось, и что с ним, таким, сегодняшним, делать, куда его девать, и от него деваться. И да поможет нам в этом Христос, Бог наш. За ним, читатель!


4072173860376491.html
4072262266074059.html
4072373135000884.html
4072494619456013.html
4072577110717087.html