Ставропольское отделение российской ассоциации лингвистов-когнитологов г. Н. Манаенко информационно-дискурсивный подход к анализу осложненного предложения ставрополь 2006 - страница 10

^ 2.2.2. Соотношение идеальное – язык

Осваивая мир, ориентируясь в нем, человек наделяет реалии мира определенным содержанием, т.е. проецирует на них свой познавательно-практический опыт, свои знания и представления о мире. Тем самым происходит очеловечивание пространства (ниши взаимодействий человека и мира). Человек культуры уже живет в опредмеченном мире (по Ж. Пиаже), выступая одновременно и субъектом и объектом этого мира: «Мы задаемся вопросом: как Мир отражается во «мне», в моем внутреннем мире? Но не можем при этом понять, что «я» – тоже часть Мира и что этот Мир существует лишь при условии моего существования и моей деятельности в нем. Я – неразрывная, интегральная часть этого Мира. В противном случае это – другой Мир» (337, с. 127). «Другой» не в смысле иной объективной реальности, но в смысле иного представления о едином Мире (единстве субъективной и объективной реальности). «Я» растворен в своем образе мира, трансформирующем «внешний» мир и тем самым создающим мой Мир. «Я» не просто отражает, но создает свой мир. В соответствии с концепцией Л.С. Выготского, реальный мир выступает перед человеком в «удвоенном» виде: как мир «вещей» и мир общественно выработанных знаний об этих вещах, как отображение этого мира в идеальных формах. Но, строго говоря, есть лишь единый мир, который выступает перед нами только таким, каким мы его представляем. «Удвоение мира» – это дань научной традиции, картезианскому противопоставлению внутреннего (ментального) мира субъективной реальности и внешнего (материального) мира объективной реальности.

Если идеальное во многом характеризует происхождение сознания, его природу (со-знание), т.е. является его онтологическим признаком, то «удвоение мира» – это подчеркивание признака представления, репрезентативности, который характеризует «работу» сознания и является его функциональным признаком: идеальные формы сознания могут выступать в функции значений. Репрезентативность как сущностная черта идеального при соответствующих гносеологических интенциях может стать «множителем» моего мира. Так, Е.С. Кубрякова, обосновывая семиотическую заданность когнитивных исследований, пишет: «Мы реально живем в мире вещей и взаимодействуем с людьми вокруг нас. Мы тоже живем в мире языка, который предлагает нам увидеть и понять мир в терминах уже означенной и ословленной действительности. Но мы живем тоже и в мире знаков» (310, с.33). На наш взгляд, в данном определении слишком много миров: мы живем в мире вещей, но ориентируемся в нем с помощью своих представлений об этом мире. Знаки же, в том числе языковые, координируют наши концептуальные схемы. Три мира – лишь метафора. Знаки – те же вещи «мира вещей».

Если исходить из определения А.Н. Леонтьева, согласно которому: «Значение – это ставшее достоянием моего сознания … обобщенное отражение действительности, выработанное человечеством и зафиксированное в форме понятия, значения или даже в форме умения как обобщенного «образа действия», формы поведения и т.п.» (338, с.290), то именно отношение представления «удваивает» или «утраивает» мир. Можно сказать иначе, что значение есть форма презентации действительности в сознании, и тогда отчетливо проявляется метафоричность выражений «мир вещей», «мир языка», «мир знаков». В то же время, отмечает А.А. Леонтьев, «…изолированное значение, будь оно вербальным или предметным (добавим, или знаковым – Г.М.), – это абстракция. Человек стоит не перед лицом отдельного предмета, а предметного мира как целого; он оперирует не отдельными значениями, а системой значений» (337, с.115). И именно система значений выступает основой для формирования «моего Мира», или образа мира. Последний понимается в современной психологии как отображение в психике человека реального мира, опосредованного предметными значениями (определенными содержательными характеристиками, установленными человеком) и соответствующими когнитивными схемами, что в целом и поддается сознательной рефлексии. То, что осознается в предметах, явлениях, процессах объективной и субъективной реальности, оказывается во многом общим для любого человека, находящегося в пространстве определенной культуры. В этом смысле система значений выступает субъективизированной психологической опорой (интерпсихической), на которую проецируются знания и опыт каждого человека: такой опорой может быть вещь, с которой знают, что делать; действие, которое представляется целесообразным, языковое выражение, которое индуцирует одинаковые представления, знак, который понятен, проявление чувства, которое адекватно вам. Конечно, можно и для значений определить «два мира», а точнее, один – мир социальной памяти, общественного – и потенциально бесконечное количество миров индивидуальных сознаний, сформированных в пределах одной культуры. Однако гораздо лучше определить двойственность функционирования значений, в соответствии с метафорой А.Н. Леонтьева, – «двойную жизнь» значений, входящих в социальный опыт, организующих его, и в то же время составляющих неотъемлемую часть психологического пространства каждой личности: «…Значение является социально кодифицированной формой общественного опыта, присваиваемого каждым индивидом. Эта кодифицированность является его конституирующим признаком, она сказывается в том, что соответствующий денотат может осознаваться» (337, с.145).

Таким образом, денотатом (эмпирическим объектом) значения слова выступает звуковой комплекс. Денотатом «вещи» – соответствующий предмет, однако не просто предмет, но предмет в контексте культуры, как и звуковой комплекс в контексте высказывания, поскольку только в контексте системы, с одной стороны, и контексте конкретного функционирования, с другой, может происходить осмысление мира, т.е. порождение мыслей и формирование смыслов об этом мире. Поэтому «…смысл, как и значение, есть форма воздействия общества на отдельного человека, форма общественного опыта, усваиваемого индивидом. Но, в отличие от значения, эта форма не кодифицированная» (337, с.149). Соответственно, можно утверждать, что актуализация значения инициирует мысль, а результатом мысли становится смысл. Это формы идеальной природы, но качественно и функционально различные. В плане соотнесенности значения и смысла необходимо, вслед за А.А. Леонтьевым подчеркнуть, что значение – это любая форма социального закрепления и кодификации деятельности, существующая также и в сознании. Со значением соотносятся личностные смыслы как форма включенности значения в концептуальную схему. В целом же можно констатировать, что значения являются единицами сознания.

Следует отметить, что существует разное понимание значения: если психолог относит к объектам сознания, прежде всего «предметные» значения, то для лингвистов это, прежде всего словесные значения, причем, данные значения оказываются соотносительными. В этой связи А.А. Леонтьев пишет: «Каким образом значение слова «стол» связано со значением реального стола, представленному нашему сознанию в виде образа того или иного рода или приписываемого нами такого образа. Как философ я могу ответить: этот образ ни в коей мере не знак, но какой-то вид идеального объекта, спроецированный на реальный объект, слитый с ним субъективно в единое целое («удвоение» предмета, по Выготскому). Как лингвист я отвечаю: слово «значение» имеет два значения – более узкое (собственно языковое значение) и широкое (языковое плюс предметное значение). В некоторых ситуациях мы ошибочно отождествляем языковое значение с предметным, и наоборот» (337, с.126). Внесем существенную, на наш взгляд, поправку: здесь нет отношения включения между «значениями».

Говоря о трех формах существования значения, А.А. Леонтьев отмечает, что первая из них – «это языковое значение (или вербальное, знаковое, символическое – все эти термины употребляются синонимично). Оно существует на чувственной базе языка как системы специфических квазиобъектов (знаков). Здесь значение спроецировано на слово или другой знак, «приписано» ему. Это позволяет не только «законсервировать» значение, отделив его от ситуации конкретной реальности, но и совершать с ним операции как с некоторой «внешней» данностью» (337, с. 171). Еще раз подчеркнем, по А.А. Леонтьеву, это языковой (знаковый) модус бытия «предметного» значения, которое соотносится с другим эмпирическим объектом, не с языковым выражением. С нашей точки зрения, языковое значение как «предметное» (содержательное) – это образ (идеальная форма) внешней формы (языкового выражения): «Прежде всего, для любого лингвиста, очевидно, что в языке и в реальном его функционировании (в речи, как устной, так и письменной) все-таки существуют формы, явно принадлежащие специфической материи языка, и только ей, и невыводимые из движения того «содержания», которое в них выражается (отображается, указывается – Г.М.), – из движения смысла и значения» (248, с.271). Суть значения (плана содержания) знака, в том числе и языкового, в паритетном с предметным значением другого эмпирического объекта указании на систему представлений об этом объекте в индивидуальном сознании.

«Вторая форма – предметное значение. Оно существует на чувственной базе перцептивного образа, т.е. образа восприятия, памяти, воображения. Легко видеть, что в принципе предметное значение может быть отделено от ситуации непосредственного восприятия, но оно, в отличие от языкового, предполагает обязательное «присутствие» реального предмета – в действительной или воображаемой форме» (337, с. 171). Иначе говоря, предметное значение представляет именно «свой» эмпирический объект.

«Третью форму можно условно назвать ролевым значением. Оно существует на чувственной базе компонентов самой деятельности. Примером подобного рода значений являются, например, социальные нормы и социальные роли» (337, с.. 171). На наш взгляд, трудно такую форму единого значения поставить в один ряд с другими. Поэтому предпочтительнее считать «три формы существования значения» не разными формами одного неопределенного значения, а тремя разными видами предметных (содержательных) значений. Тем более, что далее А.А. Леонтьев отмечает: «Все эти формы существования значений (возможно, что их следует продолжить) в свою очередь выступают либо во «внешней», социализированной, материально-идеальной форме (слова языка, предметы реальной действительности, объективная ролевая система), либо во «внутренней», психологической, идеальной, то есть в сознании человека» (337, с.171). В качестве своеобразного резюме выступить может положение Л.С. Выготского, подтверждающее, что у слова как вещи есть свое предметное значение: «Всякое наше восприятие имеет значение… Значение предмета не есть значение слова…» (137, с. 193).

Предметное значение относится к абстрактным объектам из рода гносеологических объектов, это идеальный представитель концепта как всего «объема» того, что мы знаем, чувствуем, переживаем по поводу того или иного эмпирического перцептивного объекта или абстрактного. При этом «гносеологический образ» – «есть субстантивация идеального качества сознания в рамках эпистемологии; в рамках же семиотики гносеологический образ – презентант, опять-таки характеризующий феномен сознательного, ибо в природе презентации нет, есть лишь замещение, к которому презентация не сводится, описывая лишь мир человеческой культуры со стороны смысла» (510, с.54). Поскольку значение не дается нам в ощущениях, понятие «значение», равно как и «знак» может характеризовать познание и коммуникацию в качестве семиотических ситуаций, актов семиозиса. Значение как идеальный представитель объекта познания, вид гносеологического образа направлен на свой объект, «привязан» к своему референтному уровню. Вопрос заключается в том, что выступает в качестве объекта, чем является «референциальный» уровень – миром эмпирических объектов или миром абстрактных объектов, в последнем случае перед нами значение знака: «… гносеологический образ, который стал значением знака (и не обязательно лингвистического), имеет интенцию «ломаной траектории»: направление соответствия (совпадения) у него тоже на объект, который в акте семиозиса предстает как репрезентант, денотат, сигнификат, номинат и пр., но через знак» (510, с. 56).

Поскольку утверждения Э.А. Тайсиной в отношении значения конституируются на принципе представления, с одной стороны, но при этом не отграничиваются эмпирические объекты-знаки от незнаков, с другой, становится понятным, как может сформироваться знаковое значение на основе незнакового (просто гносеологического образа, по Э.А. Тайсиной), как, например, «квартира» может стать знаком социального положения ее хозяина. «Представление» как свойство идеальной формы вещи не есть специфическая черта собственно знака, поскольку идеальная форма вещи как знака содержит представление иной вещи (предмета, явления, процесса). Любая идеальная форма может рассматриваться как единство плана выражения (объективированный субстрат) и плана содержания (представления о данной вещи). При этом в план содержания не включается вся концептуальная структура (совокупность знаний, умений, отношений и т.п.), но проявляется, презентируется в той степени, в какой она обусловлена конкретной ситуацией жизнедеятельности.

Именно на этом основании М. Хайдеггер дискредитировал идею ментальных репрезентаций (т.е. представления представлений), поскольку чтобы забить гвоздь, нужно просто взять молоток и использовать его для этой цели. Но если молоток будет лежать рядом с топором, рубанком и стамеской, «просто взять» означает выбор, т.е. актуализацию другого значения (представления). Так или иначе, но полагать, что идеальная форма (тот же молоток) «содержит» в себе все познанное, по меньшей мере, сомнительно, т.к. получается, что каждый раз, когда в орбиту моей жизнедеятельности «включается» молоток, я должен помнить о мухинской статуе, классовой борьбе и очень многих других идеальных формах. Таким образом, становится правомерным нахождение в одном ряду «денотата» и «сигнификата», как и распространение следующего положения Э.А. Тайсиной на все значения: «Механизм превращения ощущения (восприятия, представления) в понятие, гносеологического образа – значение знака мы называем сигнификативным лифтом. Возвышение степени абстрактности и обобщенности сопровождается отсечением затемняющих, случайных, экзотических одиночных средств и сторон объекта, пресциссией (термин Ч.С. Пирса)» (510, с.57).

На этом основании можно заключить, что предметным значением (идеальной» стороной) «вещи» выступает представление какого-либо свойства, качества, отношения данного эмпирического объекта. В случае знака, и это не требует доказательств, представляется не данный эмпирический объект, а другой, иная «вещь». В этой связи А.А. Леонтьев пишет: «Идеальная сторона знака несводима к субъективному представлению субъекта о содержании знакового образа («предметного» значения знака – Г.М.), но она не есть и та реальная предметность, те действительные свойства и признаки предметов и явлений, которые стоят за знаком (квазиобъектом)» (337, с.37). Отсюда возникает серьезная гносеологическая задача: при анализе знака разграничить в нем то, что обусловлено его «субстанцией» (собственной спецификой, признаками и свойствами), и то, что «перенесено» на него и преобразовано в нем. Иначе говоря, отделить предметное значение знака как эмпирического объекта от его связи с другим значением или другим абстрактным объектом, т.е. не отождествлять, что, к сожалению, наблюдается практически очень часто, два типа соотношений: означающее / означаемое знака и план выражения / план содержания знака. Предметное значение знака как эмпирического объекта не только отображает какие-либо его «собственные» свойства, но и является своеобразной «установочной базой» для создания «знакового» значения как апелляции к иной области представлений, связанных с иными «вещами». Типы знаков, по Ч.С. Пирсу, это «предметные» значения знаков как способы указания мыслящим субъектом на ассоциированные с данным представлением другие представления о других «вещах».

М.В. Никитин, рассматривая в одном ряду ношение траура, слова «глубокое переживание» и плач, утверждает, что все данные эмпирические объекты сходны, поскольку несут для наблюдателя близкое значение и проявляются в значимой для него ситуации: «Значимая ситуация предполагает связь двух фактов (предметов, событий, явлений) и осознание этой связи наблюдателем… значение возникает (т.е. ситуация становится значимой) при том условии, что связь двух фактов оценивается наблюдателем как информационная: важным оказывается не просто наличие двух фактов и связи между ними, а то, что для наблюдателя один факт сигнализирует о другом в силу известной наблюдателю связи между ними. В значимой ситуации один факт нужен для того, чтобы настроить сознание наблюдателя на другой. …Первый факт актуализирует в сознании мысль о втором и настраивает сознание на этот последний» (390, с.14).

Подчеркнем, значением знака предстает импликация второго факта, т.е. ментальная операция, но не сам имплицируемый факт: «… ни в самих вещах, фактах, событиях, явлениях, ни в их связях, зависимостях и взаимодействиях не может быть ни грана значения. Оно появляется только тогда, когда эта связь осознается кем-то для целей ориентации в мире» (390, с. 15). При этом М.В. Никитин разграничивает знаковые значения и импликационные значения. Последние обусловлены знаками в силу знания не столько самих знаков (предметных значений знаков), сколько связей и зависимостей вещей и явлений, т.е. собственно представлениями, составляющими образ мира (картину мира). Когда же между фактами нет «природной» зависимости (качание ветвей вызвано ветром и т.п.), появляется знаковое значение, условная связь между этими фактами. «Собственно значением является мысль об этом втором факте как информационная функция первого факта, – заключает М.В. Никитин. – Актуализация мысли-значения происходит в силу естественной (импликационной – Г.М.) или знаковой (интенционально-условной – Г.М.) связи между двумя фактами» (390, с. 16). Из чего следует, что обозначить, придать значение – это условно выразить, предъявить нечто, представить какую-либо сущность опосредованно, не в ее собственных проявлениях. Таким образом, знак – это условное представление представления (именно так понимает языковой знак А.А. Потебня).

Означаемое знака не есть его значение, ни предметное, ни функциональное. Содержание (означаемое) знака, в том числе и языкового, – это область представлений о мире (фрагмент образа мира), к которому апеллирует человек, наиболее существенная при определенном взаимодействии как минимум двух субъектов и обусловленная целями и задачами общения: «Чтобы язык мог служить средством общения, за ним должно стоять единое или сходное понимание реальности, им обозначаемой (подчеркнем, понимание обеспечивается общим пространством культуры – Г.М.). И наоборот: единство понимания реальности и единство действий в ней имеют своей предпосылкой возможность адекватного понимания» (337, с. 265). Знаки не обнаруживают, не проявляют непосредственно свойства обозначаемых предметов. Хотя, например, изначально, можно предположить, языковые знаки «копировали» представляемые предметы, были намеками на их свойства, т.е. были, прежде всего, иконическими (на основе синестезии в акустических комплексах отражались другие физические свойства обозначаемых предметов) и дейктические (на жестовой основе, которая пригодна и в иконической функции). С развитием языка его знаки все больше «отдалялись» от копирования и ситуативности (привязанности к контексту употребления) – отсюда вывод Соссюра о произвольности связи между означающим и означаемым, якобы полной немотивированности ее. Но, внутренняя форма языковых выражений, деривационные законы и пр. свидетельствуют, что «доля» мотивированности есть, что связь между двумя сторонами языкового выражения как знака не такая уж случайная (произвольная). Произвольность связи не отменяет ее обязательности (жесткости) и даже если означающее (экспонент) знака представлен разными субстратами, т.е. имеется несколько экспонентов, связь с означаемым (содержанием) не нарушается, остается неизменной: в определенный исторический период конвенция сохраняется.

Слово (графический или акустический способы его выражения), жест, рисунок – имеют примерно одинаковое содержание (означаемое) и поэтому их экспоненты соотносительны между собой достаточно жесткой связью: 0 не может означать «луну». Отвлекаясь от материала экспонента, можно говорить о том, что это один и тот же знак, конечно, с определенной натяжкой, т.к. материал экспонента влияет на «содержание» знака, поскольку представляется в предметном значении знака, которое, в свою очередь, обусловливает возникновение связи между означающим знака и его означаемым. Скорее, можно говорить о взаимосвязи разных по субстрату знаков, которая обеспечивается параллельностью символической и образной деятельности мозговых полушарий.

Отсюда возможность с целью лучшего восприятия и запоминания пропеть «слово», представленное азбукой Морзе: си – не – е : начинается с [с’]; [и], [э] – звуки узкие; [с'] – «холодный», [и] – «синий» (по данным фоносемантики), возможность цифровой записи звучащей речи (впрочем, как магнитной, и механической) – т.е. конвертируемость экспонента знака, с одной стороны, и возможность, например, при произнесении определенного звукового комплекса вызывать (индуцировать) в сознании собеседника зрительный образ или прототипы в духе Э. Рош.

По отношению ко всем знакам, с нашей точки зрения, справедливо положение М.В. Лебедева, развиваемого относительно естественных языков: «Концептуальная схема как система концептов и была бы тем «индивидуальным языком», невозможность которого постулирует соответствующий аргумент; но она – не язык: она является текстом на этом индивидуальном языке непосредственного описания действительности. Этому языку не хватает «языковости» в том отношении, что он не обеспечивает коммуникацию – мы не можем непосредственно обмениваться с другими людьми нашими мыслями и т.п. … Но мы можем использовать и используем для описания (иначе говоря, для представления вовне – Г.М.) нашей концептуальной схемы естественный язык, предстающий, таким образом, метаязыком по отношению к языку непосредственного описания действительности» (322, с..197). Следовательно, естественный язык, как и другие знаковые системы, прежде всего опосредуют отношения между людьми одной культуры, цивилизации, а «изображать язык (в традиционно лингвистической его трактовке) как то, что опосредует отношение человека к миру, – это значит попадать в порочный круг» (337, с.114).

Все взаимодействия человека с миром и отношения к миру, к которому он принадлежит, в том числе и «внутренние» взаимодействия с описаниями (представлениями, различными структурами знаний) мира, опосредованы не вещами, языковыми выражениями, знаками и другими эмпирическими объектами, но их значениями. В присущем ему ракурсе данное положение формулирует и Ч.С. Пирс: «…значение лежит не в том, что действительно мыслится, но в том, с чем эта мысль может быть связана в репрезентации ее последующими мыслями» (437, с. 31). Именно поэтому, согласно Ч.С. Пирсу, «самотождественность (identity) человека состоит (consists) в связности (consistency) того, что он делает и мыслит, а связность есть интеллектуальное свойство вещи, т.е. ее выражение чего-то» (437, с.50).

Таким образом, все вещи как идеальные формы опосредованы значением, которое выступает в сознании индивида в качестве доступа к концептуальной схеме индивида, в одном аспекте, и основы формирования мысли в другом. Может быть, с учетом данной особенности значения Э. Левинас и проводил разграничение между собственно «мыслью» и «сигнификацией». Согласно его воззрениям, мыслительные репрезентации как некая «телесность» мысли ищут для себя сигнификации. Как отмечает А.Н. Портнов, Э. Левинас исходил из следующего: «Репрезентация в целом невербальна (довербальна). Сигнификация, хотя и осуществляется посредством «воплощенного» языка, тем не менее остается «интенциональным объектом». Это значит, следуя феноменологической традиции, что глубинная сущность сигнификации – это идеальный акт, сопряженный с использованием материальных средств. Сознание обретает большую устойчивость после «опосредующего вмешательства тела, которое говорит или пишет»» (430, с. 79). Сигнификация, или сигнификационный лифт, как идеальный акт состоит в видоизменении гносеологического образа с помощью его редукции к одному или нескольким признакам, определяющим «направление совпадения» (придающим «связность», по Ч.С. Пирсу) и находящим материальное представление, т.е. становящимся тем самым значением.

Анализ концепции Э. Левинаса выявляет еще одно положение, в соответствии с которым «…сигнификация, в каких-то моментах отдаляя нас «от самих вещей», заставляя, например, отвлекаться от всего многообразия чувственных качеств обозначаемых вещей, действительно упорядочивает наши внутренние репрезентации (чувственные образы и представления). И этот процесс в известном смысле необратим – мы не можем вернуться к тому видению мира, которое было до обозначения» (430, с. 81). Различие же между значениями вещей, знаков и языковых вариантов заключается не столько в области опосредования – взаимодействия человек – внешний мир (природа) или взаимодействия человек-человек и человек – его описания мира – это, скорее следствие, сколько в особенностях сигнификации знаков как идеальных форм и ее «направления совпадения», или обусловленности.

Знак идеальной формы вещи не представляет сходство или тождество с ней. Будучи чем-то, через знание которого мы узнаем нечто большее, чем он сам, знак отличается особым функционированием, отличным от других идеальных форм. Специфика такого функционирования отражена в пирсовской трактовке знака: «Знак, или репрезентамен, есть нечто, что знаменует (stands for) собой нечто для кого-то в некотором отношении или качестве. Он адресуется кому-то, то есть создает в уме этого человека эквивалентный знак, или, возможно, более развитой знак. Знак, который он создает, я называю интерпретантом первого знака. Знак замещает собой нечто – свой объект. Он замещает этот объект не во всех отношениях, но лишь отсылая (in reference) к некоторой идее, которую я иногда называю основанием (ground) репрезентамена» (436, с. 48).

В данном определении следует подчеркнуть, что: 1) знак-репрезентамен выступает как указание на какую-то идею о некотором объекте, т.е. мысль, принадлежащую когнитивному пространству адресанта; 2) знак используется для того, чтобы создать в когнитивном пространстве адресата «эквивалентный знак», т.е. мысль – интерпретацию репрезентамена; 3) в идеале основание знака (идея-мысль) эквивалентна интерпретанте (мысли-интерпретации), которая может быть и более развитой. Таким образом, знак понимается как указание к интерпретации замещаемого объекта: «Знак может только репрезентировать Объект и сообщать о нем. Он не может организовать знакомство (furnish acquaintance) с Объектом и составить о нем первое представление (выделено мною – Г.М.)» (436, с. 51).

Указание, согласно Ч.С. Пирсу, осуществляется следующим образом: «Знак как таковой отсылает к чему-то тремя способами: во-первых, он есть знак для (stands to) некой мысли, его интерпретирующей; во-вторых, он есть знак, замещающий (stands for) некий объект, которому в этой мысли он эквивалентен; в-третьих, он есть знак в (stands in) некотором аспекте (respect) или качестве, которое связывает его с объектом» (437, с. 25). Из этого следует, что знак принципиально коммуникативен, поскольку мысль-знак через посредство внешнего выражения обращается к мысли другого лица – «каждый мысль-знак переводится или интерпретируется в последующем мысли-знаке» (437, с.26). При этом денотируется в последующей мысли то, что мыслилось в предыдущей (т.е. денотат «мысль о…»). Сам же мысль-знак замещает свой объект так, как он мыслится, т.е. непосредственный объект осознания.

Очень важно, что Ч.С. Пирс учитывает, кроме репрезентативной функции, еще два других свойства знаков: «…поскольку знак не тождествен обозначаемой им вещи, но разнится с ней в некоторых аспектах, у него должны иметься некоторые свойства, принадлежащие ему самому по себе и не имеющие отношения к его репрезентативной функции. Такие свойства я называю материальными качествами знака (вполне очевидно, что Ч.С. Пирс отнес к «материальным» качествам самого по себе знака не все его такие качества, а только те, которые подвержены пресциссии при реализации функции репрезентации, или, иначе, при формировании значения знака – Г.М.)… Во-вторых, знак должен способен быть связанным (connected) (не в разуме, а реально) с еще одним знаком того же объекта или с самим этим объектом. Так, слова вообще ничего бы не стоили, если бы их нельзя было бы связывать в предложения посредством реальной связки, соединяющей знаки одной и той же вещи» (437, с.27).

Определяя это второе свойство знаков как чистую демонстративную применимость, Ч.С. Пирс отмечает, что указанные свойства принадлежат знаку, но никак не влияют на его обращенность к какой бы то ни было мысли, которая и составляет суть репрезентативной (знаковой) функции: «И все же, если я возьму все имеющиеся некоторые свойства вещи и физически свяжу их с еще одним рядом вещей, они станут способны быть знаками» (437, с. 28). Эта связанность и выступает основанием интерпретации вещей, характеризующихся определенными идеальными формами, своими «предметными» значениями, как знаков: «Они («обычные» вещи – Г.М.) являют для нас одновременно и образцы знаковых сущностей, т.е. воздействуют на нас не только своей качественной, материальной, физической определенностью стоять вместо чего-то» (310, с.33).

Так, Е.С. Кубрякова считает, что интерьеры офисов, учреждений и институтов, наша одежда, марка нашей машины и прочее имеют значение не только для выполнения ими «прямых» задач, но и функционально загружены в семиотическом аспекте. Уточним лишь, что семиотическая нагрузка, выполнение «вторичных» задач такими вещами – это действительно, и в соответствии с Ч.С. Пирсом, не свойство данных вещей, но деятельность (как единство дела и мысли) познающего субъекта. Кардинальное отличие знаков как идеальных форм от идеальных форм вещей заключается (в пирсовском понимании) именно в отнесенности репрезентативной функции, исходно не являющейся прерогативой обычной вещи, к области мыслительных операций. Или, как пишет о теории знака стоиков У. Эко: «По-прежнему обращаясь к современным теориям, можно было бы сказать, что языковой термин и естественный знак складываются в двойном отношении сигнификации…» (593, с. 35).

Знак как «вещь» обладает предметным значением, которое основывается на эквивалентности, отношение же между означающим и означаемым знака, бесспорно, основывается на импликации. Вторая сигнификация знака также социально закреплена, отображает не столько индивидуальный опыт, сколько социальный, и тем самым входит в со-знание, являясь при этом компонентом структур знаний индивидуальных концептуальных схем.

Таким образом, в отличие от других идеальных форм, знаки представляют двухуровневое образование с двойной сигнификацией. Принципиальное же отличие языка от других знаковых систем заключается, на наш взгляд, в том, что это не закрытая система «готовых» знаков, но система для порождения потенциально бесконечного количества знаков. Язык можно рассматривать как систему эмпирических объектов, предназначенную и только предназначенную для реализации знаковой функции на основе комбинирования своих элементов. Вне знаковой функции языковые выражения перестают существовать как идеальные формы, практически полностью теряя свое предметное значение (мы все-таки способны отличить один бессмысленный комплекс от другого). Подчеркивая знаковость языка, В.М. Лебедев пишет: «Значение, выполняя указательную функцию, соотносит звуковой комплекс с понятием, которое тем или иным способом существует вне и помимо знака, и при этом, возможно, возникает в сознании носителей языка еще до того, как они конвенциально закрепили за данным понятием особый звуковой комплекс» (322, с. 60).

Чтобы снять неизбежные в силу научной традиции возражения к форме данного положения, заменим в нем термин «понятие» термином «концепт» и еще раз подчеркнем, что как смысловая структура, представляющая эмоции, переживания, знания о каком-либо явлении мира, концепт может быть не кодифицирован, но обязательно социален, являясь отображением отношений «лик-к-лику», по Э. Левинасу: «Первосущность языка заключается не в его «телесности», «воплощенности», а в репрезентации значения» (430, с. 79).

«Направление совпадения» как вектор сигнификации также принципиально отличает язык от других знаковых систем. У. Эко в этой связи замечает: «…стоики не говорят еще, что слова – это знаки (в лучшем случае они говорят, что слова служат носителями типов знаков)… Можно было бы сказать за стоиков, вместе с Лотманом, что язык – это первичная моделирующая система, через которую получают выражение также другие системы» (593, с. 35). Практически все исследователи отмечают, что язык как знаковая система в своем применении оказывает на нас глубокое и сильное воздействие не только потому, что языковые выражения влекут за собой изменение нашего поведения, но и изменение наших концептуальных схем: «Усваивая язык, мы усваиваем не только отдельные знаки – мы усваиваем системы категоризации мира, системы опыта и знаний, и, наконец, системы ценностей. Все, что не дано нам в непосредственном чувственном опыте, может быть достигнуто через языковое описание. Именно так мы овладеваем и знаниями предыдущих поколений, и многими теоретическими или же научными сведениями о мире» (310, с. 33). Уточним, усвоение языка в данном случае не означает владение языком как системой, мы формируем свои знания не только с помощью языка. Но можно полностью согласиться с утверждением Э.Левинаса, что язык есть переход от индивидуального к всеобщему, поскольку он передает «другому» то, что есть глубинно «мое», и говорить (писать) – означает создавать общий мир, закладывая фундамент для взаимодействия.

Надо отметить, что позиции Э. Левинаса во многом предвосхитили установки современной когнитивной лингвистики, в соответствии с которыми язык не считается отдельным модулем психологической структуры индивида, т.к. язык предстает как средство апелляции к другим когнитивным системам и интегрирован в них. Язык предстает, скорее, когнитивным инструментом, системой знаков, использующихся в репрезентации ментальных презентаций и в видоизменении структур знаний: «Значения приравниваются концептуализации, т.е. эксплицируются как когнитивная переработка. … Лингвистическая семантика в концепции К.Г. имеет энциклопедический характер, так как лингвистические выражения значимы не сами по себе, а в силу того, что они обеспечивают доступ к различным структурам знаний, которые и позволяют «обнаруживать» смысл высказывания» (312, с. 50).

Необходимо подчеркнуть, что под «значением» имеется в виду предметное значение языковых выражений, благодаря которому и осуществляется «указание». Структуры знаний, к которым обеспечивается таким образом «доступ», и есть означаемое языкового выражения как знака. Предметное значение языкового выражения кодифицировано в «направлении совпадения» как общепринятой апелляции к определенной области смыслов концептуальной схемы, а также в плане формирования определенного типа мысли как движения и столкновения смыслов. Предметное значение языкового выражения указывает на те смыслы, которые традиционно актуализируются в коммуникации, тем самым закрепляясь за ними (ср., выражение «стоит за словом»), «растворяясь» в них. Это «ближняя», наиболее частотная и актуализированная зона смыслов, так называемое ближайшее значение мыслительного содержания, по А.А. Потебне. Апелляция к тем или иным смыслам концептуальной схемы сознания (со-знания), ее направление определяется целями и задачами коммуникации и типом дискурса (ср., «вода» – питье, сырость, химический элемент, несущественная информация, свободное или большое водное пространство и т.п.). Значение языкового выражения апеллирует не к одному смыслу, но конфигурации смыслов в различных структурах знания, которые идеальны, т.е. принадлежат со-знанию, но могут частично включать индивидуально-личностные смыслы. Значения языковых выражений как апелляция к социально закрепленным конфигурациям смыслов определяют параметры концептуализации мира определенным социумом, но не являются собственно формируемыми концептами. Иначе говоря, предметные значения языковых выражений устанавливают границы содержания (означаемого) концептов со-знания каждого члена данного социума, ассоциируемые с языковым знаком. Соответственно, предметные значения языковых выражений устанавливают и приоритеты познавательной деятельности в жизни некоторого сообщества (например, 17 слов для обозначения снега у эскимосов).

Трактовка «значения» вербального знака как «употребления» учитывает еще один существенный момент языка как знаковый системы, выводя его на первый план. Означаемое языковым знаком при помощи его предметного значения может конкретизироваться и ориентироваться не только использованными в конкретном контексте значениями других языковых знаков, но и существующими в языковой системе в целом. Действительно, языковой знак, сочетаясь с другими языковыми знаками, создает текст и соотносится с ситуацией своего применения, что и образует контекст. Именно в контексте происходит переориентация указания, реализованного на основе системы предметных значений языковых знаков, на другую область концептуальной схемы как структур знаний и представлений о мире. Все это возможно, поскольку области конфигураций смыслов как знаний и представлений о мире пересекаются, имеют общие точки (т.е. «обладают» одними и теми же смыслами), что и послужило основанием для возникновения коннекционистских теорий. Совпадение «направления совпадения», т.е. областей смыслов как структур знаний и представлений о мире у разных индивидов, обусловлено как биологическим единством человека, так и принадлежностью индивидов к одному социокультурному пространству. Значение как употребление следует понимать как возможность приложения предметного значения языкового знака к разным областям упорядоченного и социализированного опыта (со-знания).

Таким образом, «знаковое» значение (означаемое) языкового выражения не есть его содержание (предметное значение), но апелляция к этому содержанию, вектор, связывающий посредством предметного значения языкового выражения его экспонент (означающее) с одинаковыми представлениями о мире (абстрактными объектами области со-знания) взаимодействующих людей. Значение языкового выражения как знака есть результат означивающей деятельности людей (сигнификация действительно предшествует выражению), что позволяет в общении устанавливать область взаимодействия, ее границы, экстериоризируя соответствующие ментальные структуры образа мира. Так, представляя гипосему (слово, точнее, его значение) как субзнак, Т. де Мауро отмечает, что она соотнесена не с вещью, но определенной частью человеческого опыта (со-знания). Гипосема при посреднической роли предложения и системы языка «способствует осуществлению референции к той или иной области опыта; она выделяет ее, выступая в комбинации с теми типами поведения, которые характерны для этой области в рамках данного человеческого коллектива» (368, с. 162). В этом смысле языковые выражения, прежде всего слова, могут использоваться для упорядочивания опыта (области со-знания), задавая параметры осмысления мира, формат организации «содержания», на которое они указывают (именно в этом плане «каждое слово – концепт»).

Однако неразличение двух значений языкового знака (обычно слова) приводит к тому, что языковое выражение отождествляется с теми смысловыми конфигурациями, к которым оно апеллирует: языковые выражения становятся «вместилищем» драгоценного опыта познания человеком мира, превращаются в «носителей информации», застывшие глыбы знаний, предстают самодостаточными сущностями, не нуждающимися по большому счету в человеке как активном познающем субъекте. Отсюда такие укорененные теоретические представления о языке и языковых значениях: «Именно в единстве и одновременно диалектической противоречивости «когнитивного» и «коммуникативного» аспектов значения реализуется онтология языка как двух несовпадающих модусов его существования – как средства общения и как средства обобщения, т.е. построения «образа мира». Языковое, вербальное значение – это лишь одно из феноменологических проявлений единой категории значения. В таком случае язык выступает прежде всего как система инвариантных значений, единых для данного этноса (или вообще данного социума)…» (337, с. 265).

Надо отметить, что «когнитивный» аспект значения языкового выражения почти повсеместно понимается как «содержание» мысли (при этом мысль – это просто любая ментальная сущность), «коммуникативный» же аспект значения – это способность языковой единицы быть средством общения (значимым компонентом сообщения). Поскольку предметное значение слова как эмпирического объекта практически элиминируется, замещаясь (вот уж, где действительно происходит «замещение»!) – знаковым, причем, последнее трактуется или как денотат (вещь), или как сигнификат (представление о вещи), коммуникативный аспект значения, по своей сути процессуальный, «выпадает» из так понимаемого значения, и в результате становится возможной не только абстрактная операция разделения лексического и грамматического значений слова как единицы языка, но и трактовка слова как самостоятельного знака, статической единицы «информации». Однако то, «что обычно понимается под языком, в частности, система грамматических (сколь угодно широко понимаемых) средств, оказывается одной из возможных систем операторов, обеспечивающих адекватное функциональное использование этих значений – в данном случае для коммуникативных целей. Язык в этом смысле – не прагматическое орудие, а в первую очередь система ориентиров, необходимая для деятельности в окружающем нас вещном и социальном мире. Используем ли мы эту систему для собственной ориентировки или обеспечиваем с ее помощью ориентировку других людей – вопрос не столь принципиальный. Ведь коммуникация, общение – в первую очередь не что иное, как способ внесения той или иной коррекции в «образ мира» собеседника, необходимой для согласования мотивов, целей, средств при совместных действиях с ним» (337, с. 265).

Понимание языка как системы ориентиров, на наш взгляд, дезавуирует теоретические трактовки языка как системы готовых знаков, поскольку лишает языковой знак (слово) «содержания» как означаемой области представлений о мире, позволяя тем самым более строго определить сущность значения такой языковой единицы, как слово, на основе соотношения его предметного значения , обусловленного свойством презентации, и знакового, вызванного потребностями репрезентации, собственно указанием на область актуализированных смыслов. Кстати, исследования лексического значения слова неизбежно (но неявно) опираются на учет грамматических значений, более того, их системы в определенном языке, а также на корреляции плана выражения не с планом содержания, а с означаемым анализируемого слова. В противном случае невозможно установить лексическое значение слова в качестве «хранилища» знаний: например, [хак’и], [б’эк], [с’ин’] и т.п., а также признавать существование грамматических значений в качестве отдельного модуля в когнитивных пространствах индивида, отдельных концептов как и концептов-слов. Поэтому в некоторых теориях когнитивной лингвистики считается, что «…самые важные К. (концепты – Г.М.) кодируются именно в языке. Нередко утверждают также, что центральные для человеческой К. отражены в грамматике языков и что именно грамматическая категоризация создает ту концептуальную сетку, тот каркас для распределения всего концептуального материала, который выражен лексически. В грамматике находят отражение те К. (значения), которые наиболее существенны для данного языка» (312, с. 91). Но, с другой стороны, «…грамматика (синтаксис) не образуют отдельного и / или автономного уровня репрезентации языковых форм в голове человека; грамматика знакова или символична, по своей природе представляя собой конвенциальное отражение в символической форме определенных семантических структур» (312, с. 50). Данное положение блестяще иллюстрирует искусственная фраза Л.В. Щербы «Глокая куздра штеко бодланула бокра и кудрячит бокренка». Следовательно, можно утверждать, что грамматические значения входят в предметное значение слова как единицы языка наряду с представлением, формируя основу для реализации функции репрезентации (знаковой), корреляции предметного значения слова с означаемым содержанием как основой для ассоциации, являющейся ментальным актом.

Значение как означаемое не находится «внутри» слова, не выражается им: «Значение (означаемое как конфигурация смыслов – Г.М.) – факт сознания. … При сообщении значений, строго говоря, не происходит их передачи: знаки нельзя считать носителями значений в том смысле, что значения не заключены в них. …знаки не несут и не передают значения (это метафоры) от одного человека другому, а индуцируют тождественные или сходные значения (по Ч.С. Пирсу, интерпретанты – Г.М.), возбуждают аналогичные информационные процессы в двух сознаниях» (390., с. 16). С помощью предметного значения (единство представления и грамматических значений) языковые выражения координируют содержание концептуальных схем индивидов. Общение – двусторонний процесс порождения и понимания речи как области взаимодействия. Ср.: по М.М. Бахтину, понимание текста «есть правильное отражение отражения. Через чужое отражение к отраженному объекту» (56, с. 484). Но речевое общение – это не просто апелляция к определенным конфигурациям смыслов, но прежде всего порождение мыслей как действий. В таком случае можно утверждать, что если слово – апелляция к смыслу (знанию как определенному результату «прошлых» мыслей), то коммуникативная единица языка – это апелляция к мысли (непосредственно протекающему процессу движения знаний и представлений о мире). Различные типы предложений и других синтаксических конструкций, укорененные в языковой системе, – это своеобразные инструкции по порождению типов мыслей. «Сущностью языка в таком случае оказывается «отношение к Другому» и оно не приклеивается к «внутреннему монологу», как адрес на посылку или этикетка на готовое изделие, но сущностно включает себя «радостное приятие бытия, отраженное на нашем лике, этическое событие социальной реальности». Эти моменты изнутри управляют дискурсом» (430, с.80).

Считается, что минимальной содержательной единицей речи является высказывание, соотнесенное с психологической категорией действия и организованное на базе предложения как единицы языка. Содержательным высказывание считается, потому что именно высказывание, но не отдельно произнесенное слово выполняет знаковую функцию, т.е. выступает как знак, способный индуцировать «сходное» содержание отображаемых мыслей. Но «… функции высказывания и целого текста связаны не просто с речевой деятельностью в той или иной конкретной ситуации, а с внутренней организацией процесса общения, понимаемого как одна из сторон социального взаимодействия людей» (337, с. 221). Способность быть знаком, организовывать взаимодействие индивидов, выступать средством для изменения психологических состояний общающихся и трансформации их концептуальных схем дала основания считать, что знания, предназначенные для «передачи», должны быть концептуализированы в языковых формах, приобретая тем самым качество «информации». При этом «языковая» информация интериоризируется и реинтерпретируется в виде ментальных репрезентаций. Отсюда следует положение, что «ментальная информация имеет отношение к различным ментальным пространствам, содержание которых могут составлять как сведения о реальном мире, так и о планах, убеждениях, интенциях и т.п.» (312, с. 37).

Таким образом, получая статус реального социально-когнитивного феномена, информация онтологизируется, а языковые выражения становятся «кусочками» информации, которыми можно обмениваться как материальными предметами. Как считает А.В. Соколов, интеллектуализация общества и материального производства, развитие средств массовой коммуникации, имитирование техническими средствами умственных операций, повышение значимости духовных ценностей привели к отождествлению информации и знания, информационных и познавательных процессов, информационной деятельности и умственного труда. Вследствие этого появились различные «виды» информации (например, в трактовке Д.И. Дубровского), возможность «приклеивания» к информации различных эпитетов. Считается, что «концептуальная информация возникает в процессе осмысления всей поступающей по разным каналам информации и может включать как сведения об объективном положении дел в мире, так и сведения о возможных мирах и положении дел в них» (312, с. 37). Из всех «видов» информации как онтологической сущности «концептуальная» информация, на наш взгляд, наиболее приемлема, поскольку не только позволяет интерпретировать человека как носителя информации, подобно пирсовской трактовке человека как знака и как мысли, но и подчеркивает деятельностную природу информации – «осмысление». Латинское слово in-formo (придавать вид, форму, формировать, создавать, делать), являющееся «внутренней формой» слова информация, вскрывает суть информационной деятельности человека, включающей и определенные, связанные с языковыми выражениями операции по обработке, реинтерпретации и трансформации концептов и в целом концептуальных схем как структур знаний и представлений человека о мире.


4096424794290858.html
4096485904703227.html
4096580997615407.html
4096719401562388.html
4096801496604615.html